normal

Обращение к действующим политикам России об увековечивании памяти Н. Я. Данилевского

Обращение к действующим политикам России об увековечивании памяти Н. Я. Данилевского



В 2022 году исполнится 200 лет со дня рождения Н. Я. Данилевского (1822-1885) – естествоиспытателя, биолога, геополитика, философа, автора знаменитой книги «Россия и Европа».

Данилевский – один из основоположников цивилизационного подхода и создатель оригинальной концепции всечеловеческого содружества культур, он выступал против однобокой унификации культурных миров под «общечеловеческие» параметры, за которые принимается всегда только европейский опыт.
Данилевский — один из ярких русских мыслителей, чьи труды составляют славу и гордость Отечества. Его имя на долгие годы было забыто, но с наступлением новой эпохи в развитии Российского государства, особенно с момента возвращения Крыма и Севастополя в Россию, его идеи приобрели особую актуальность.
Имя Н.Я. Данилевского должно занять достойное место в пантеоне великих деятелей России. В ознаменование 200-летнего юбилея предлагаем провести мероприятия, призванные увековечить имя великого патриота России. Нельзя допустить повторного забвения памяти великого человека, чьё наследие является нашим общим достоянием и бесценным вкладом в сокровищницу мировой культуры.

В первую очередь это касается имения Н.Я. Данилевского «Мшатка» в Крыму, в котором ученый проживал с 1861 году до своей кончины в 1885 году. Сочетая глубокий философский склад ума с обширными познаниями в области ботаники, Данилевский создал уникальный парк, в котором отдельные садовые комплексы обозначали собой различные культурно-исторические типы, отражающие духовное разнообразие всего человечества.
Николай Яковлевич был похоронен в сакральном уголке своего парка — Кипарисовом зале, представляющем Греческий культурно-исторический тип.

Мы просим руководителей России рассмотреть возможность создания на территории бывшего Детского лагеря имени Комарова мемориального музея-заповедника «Мшатка», в котором могли быть сохранены элементы того уникального парка, который был создан  Н.Я. Данилевским. Мы также считаем правильной необходимость создания рядом с территорией предполагаемого музея-заповедника Общероссийского детского культурно-патриотического образовательного центра «Мшатка» имени Н. Я. Данилевского, где могли бы и отдыхать, и знакомиться с историей и природой не только Крыма, но и всего человечества российские дети.

Мы предлагаем:
1. Вернуть посёлку «Береговое» историческое название «Мшатка».
2. Обеспечить уход за могилой Н.Я. Данилевского, установить свободный доступ к ней для всех желающих.
3. Сохранить уникальный парковый ансамбль на территории Мшатки. Необходимо присвоить статус ООП или ОКН всему парку, не отделяя Кипарисовый зал. Парк и Кипарисовый зал составляют единое неделимое целое.
4.Разработать план восстановления философского парка «Мшатка» и создания парка-заповедника с правом проведения экскурсий.
5. Рассмотреть возможность создания мемориального комплекса «Мшатка». Комплекс должен включать Кипарисовый зал с могилой Н.Я. Данилевского, его супруги и членов семьи (всего 10 захоронений), а также примыкающий к Кипарисовому залу «философский» парк, созданный руками самого философа (около 10 га). Рядом с «Кипарисовом залом» следует организовать культурно-просветительский центр, который можно разместить в пустующем уже более десяти лет недостроенном коттедже. Это здание с видом на море находится рядом с могилой, оно вполне подходит для того, чтобы стать музеем, повествующем экскурсантам и о самом мыслителе, и о созданном им парке. Отметим, что в России сегодня нет ни одного музея, посвященного памяти Н.Я. Данилевского.
6. Вернуть на свои прежние места мемориальные доски Н. Я. Данилевскому и его другу художнику Иохану Кёлеру, установленные эстонской общиной Крыма.

Мы считаем, что создание в этом уникальном уголке Крыма Общероссийского детского культурно-патриотического образовательного центра «Мшатка» имени Н. Я. Данилевского могло бы быть фактом достойным памяти великого русского и патриота. Сочетание благодатной крымской природы и глубоко символичного исторического места придаст уникальный характер детскому образовательному центру, который будет так же популярен, как центры «Артек» или «Сириус».
Создание мемориального парка-заповедника к 200-лети Н.Я. Данилевског восстановит историческую справедливость по отношению к его имени и сможет увековечить память Н.Я. Данилевского для потомков. Мшатка должна стать местом национальной гордости, каким является Ясная Поляна, Пушкинские горы и многие другие музеи-усадьбы.
Мы надеемся, что торжества, посвященные 200-летнему юбилею Н.Я. Данилевского, будут проходить на территории возрождённой, ухоженной и почитаемой Мшатки, что у каждого древнего дерева будут стоять таблички с названием и датой его посадки, что на могиле ученого будут цвести любимые им розы, а рядом с могилой будут построена часовня и открыт музей. Мшатка должна занять свою достойное место в пантеоне великих памятных мест России.

От имени потомков Н.Я. Данилевского - Ольга Николаевна Данилевская
В.В. Аристархов, Директор Российского научно-исследовательского института культурного и природного наследия имени Д. С. Лихачёва
Платон Беседин, Писатель (Севастополь)
Е.В. Бубнова, Главный редактор севастопольского портала «ForPost»
В.В. Ванчугов, Профессор кафедры истории русской философии философского факультета МГУ имени М.В. Ломоносова, доктор философских наук.
Р.Р. Вахитов, Кандидат философских наук, политический публицист (Уфа)
С.Г.Волобуев, Координатор проекта «Гражданский экзамен»
Ф.А. Гайда, Д.и.н., исторический факультет МГУ имени М.В. Ломоносова
и другие

К подписи приглашаются все желающие - ссылка для подписей
normal

В Крыму пытаются спасти парк и могилу мыслителя Данилевского

В Крыму пытаются спасти парк и могилу мыслителя Данилевского




На Южном берегу Крыма необходимо спасти от уничтожения остатки парка на месте бывшего имения философа Николая Данилевского, где находится и могила мыслителя. Об этом читайте в материале политолога Бориса Межуева.

…Знатоки литературы, конечно, помнят замечательную новеллу великого аргентинского писателя о таинственном саде-лабиринте с ветвящимися тропами, каждая из которых представляла какое-то альтернативное течение времени. У этого сада в новелле Борхеса был литературный двойник – роман бывшего губернатора одной из китайских провинций Цюй Пэна, который на тринадцать лет удалился от всех дел. В написанном им романе текст содержал одновременно несколько возможных, но противоположных линий развития сюжета: «стоит герою любого романа очутиться перед несколькими возможностями, как он выбирает одну из них, отметая остальные; в неразрешимом романе Цюй Пэна он выбирает все разом. Тем самым он творит различные будущие времена, которые в свою очередь множатся и ветвятся. <…> в книге Цюй Пэна реализуются все эти исходы, и каждый из них дает начало новым развилкам. Иногда тропки этого лабиринта пересекаются: вы, например, явились ко мне, но в каком-то из возможных вариантов прошлого вы – мой враг, а в ином – друг. Если вы извините мое неисправимое произношение, мы могли бы прочесть несколько страниц».
Со времен рождения борхесовского сада прошло восемьдесят лет, и художественным произведением такого рода, со множеством альтернативных сюжетных течений, уже никого не удивишь. Уже даже и целый жанр появился под названием «альтернативная история», каждый год на экраны выходит десятки сериалов, в паре из которых обязательно появится подобный прием – в одной реальности герой погибает, в другой выживает, в третий просто спит и видит сны. «Сад расходящихся тропок» стал расхожей метафорой истории и культуры, и, наверное, вспоминать это произведение не было бы никакой необходимости, если бы не поразительный факт – такого рода сад действительно существовал, и у этого сада имелся свой литературный аналог.

История садовника и философа Цюй Пэна реально имела место быть, только не в Англии и не в Китае, а в Крыму. Борхес наверняка об этом ничего не знал, если, конечно, в далекой от Крыма Аргентине он не встретил кого-то из русских эмигрантов, который мог бы рассказать ему о таинственном русском мыслителе и философе Николае Данилевском, вырастившем на крымском берегу, в имении Мшатка, свой сад культурно-исторических типов. Данилевский, как известно, в 1869 году выпустил трактат «Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому». В этом труде он призвал отказаться от взгляда на мировую историю как на что-то единое и предложил рассматривать ее как созвездие цивилизационных миров, совокупность культурно-политических альтернатив. Вместо единого человечества с единой судьбой, по его мнению, существовали и сосуществовали несколько «культурно-исторических типов», коих за всю историю было десять или, по другому счету, двенадцать, если причислять к состоявшимся цивилизациям две безвременно погибшие – мексиканскую и перуанскую. Помимо этих двенадцати Данилевский верил еще и в тринадцатую цивилизацию – будущую славянскую. Данилевский был биологом, и в конце жизни в первую очередь ботаником (даже недолгое время директором Никитского ботанического сада), и для него эти «культурно-исторические типы» мыслились своего рода растительными организмами, своеобразными царствами оригинальной и самобытной флоры.





И вот приобретя в 1867 году территорию земли с греческим названием «Мшатка», Данилевский создал здесь свой парк культурно-исторических типов, в котором попытался вырастить живую иллюстрацию к своей философии альтернативных путей истории. Каждому культурно-историческому типу должен был соответствовать свой участок парка с специально высаженными на нем растениями, характерными для ландшафта той или иной цивилизации. Гранатовые деревья представляли иранский тип, редкие сосны Жеффрея и Бунге – романо-германский. Гефсиманский сад оливковых деревьев символизировал еврейский мир. Кактусы (опунция) и агавы служили выражением погибших американских цивилизаций.

Японская хурма, завезенная Данилевским из Китая, должна была погрузить посетителя парка в пространство китайского культурно-исторического типа. Свое растительное представительство в Мшатке имели и арабская цивилизация, и египетская. Зарождающийся славянский культурно-исторический тип символизировался источником Чокрак, который питал сады и парки чистой горной водой. Центральной частью парка стал представлявший греческий тип Кипарисовый зал с пятьюдесятью кипарисами, высаженными по его периметру подобно античным колоннам. Здесь же в этом зале впоследствии и нашел последний покой сам философ и восемь членов его семьи.
Наша аналогия сада Данилевского с садом из рассказа Борхеса будет еще более полной, если мы вспомним, что в новелле аргентинского писателя, написанной в разгар второй мировой войны, речь идет о событиях первой мировой войны. Создавая свой «сад», Борхес, конечно, думал о том, существовала ли иная версия история, в которой не произошло двух исторических катаклизмов, опустошивших Европу и сокративших население человечества примерно на 80 миллионов человек. Но и Данилевский, создавая свой сад цивилизаций, разумеется, не мог не думать о том, можно ли было избежать кровавого столкновения России и Европы. Его парк давал на этот вопрос зримый ответ – столкновения избежать можно, только если люди будут глядеть на свои сообщества, как садовник смотрит на растения, не пытаясь навязать никому иной принцип жизни, иное начало, иной способ существования. Кто мог поглядеть на этот сад, тот должен был прийти к глубинному пониманию смысла философии истории Данилевского, к сознанию культурно-исторического плюрализма, лежащего в основе его системы.

Любопытно, что фрагменты сада Данилевского существует на этой территории сейчас, но в неухоженном состоянии, не собранные ни во что единое, не сведенные в цельный культурно-мемориальный комплекс. О том, где что искать в районе примерно 40 га знают только специалисты.
Крымские активисты во главе с Сергеем Киселевым и потомки философа еще в украинские времена боролись за восстановление могилы Данилевского в Мшатке, разрушенной в пореволюционные годы, и в целом за увековечивание памяти философа в Крыму. Им удалось сделать многое – могила Данилевского и его супруги Ольги Александровны, внучатой племянницы святителя Брянчанинова, восстановлена в Кипарисовом зале, территорию этого «зала» предполагается отделить от пространства оздоровительного лагеря «Береговое», который сейчас находится в ведении МВД.

В августе 2020 года могиле был придан статус объекта культурного наследия федерального значения. Но дело на этом и остановилось: к могиле нет свободного доступа, поскольку проход по территории объектов МВД запрещен, равно как и путь через ведомственный санаторий Министерства финансов «Южный». О парке и говорить нечего, за ним нет ни статуса особо охраняемой природной территории, ни статуса объекта культурного наследия. Если ничего не изменить, скорее всего, последние остатки того, что было сделано Данилевским, просто будут ликвидированы.
История о том, как Мшатка оказалась в руках МВД России требует особого разговора. Тут, можно сказать, Борхес отдыхает… С 1952 года на том месте, где находилось имение Данилевского, располагался детский пионерский лагерь, которому позже было дано имя космонавта В. Комарова. Лагерь принадлежал Севастопольскому морскому заводу, и туда по путевкам ездили отдыхать севастопольские дети. Потом случилась Русская весна, Севморзавод сменил собственника, а лагерь имени Комарова на пару лет отошел к республике Крым, на территории которого он и расположен. Дети туда ездить перестали, начался тот процесс, который Михаил Булгаков живописно описал в своем «Собачьем сердце» под именем «разруха». И «разруха» в общем продолжилась и после того, как новый севастопольский губернатор Дмитрий Овсянников вначале забрал у Крыма ДОЛ имени Комарова, а потом «великодушно» подарил его МВД России.




Причем, как установили севастопольские активисты, распоряжение о передаче ДОЛ «Комарово» МВД было принято в 2017 году на заседании правительства города с нарушением процедуры и последующим искажением информации об этом голосовании. МВД отдало лагерь детям-сиротам, чьи родители погибли при исполнении своих служебных обязанностей. Но севастопольские дети доступ в лагерь утратили. Решение отобрать лагерь у севастопольских детей вызвало волну недовольства горожан, в распоряжении которых, как сообщил активист и блогер Алексей Процко, осталось на сегодняшний момент всего пять детских лагерей, среди которых только один морской – тот, что находится в урочище Ласпи.

Правнучка философа Ольга Николаевна Данилевская в разговоре с нами заметила, что для нее предпочтительным вариантом решения нынешней коллизии было бы выделение примерно 10 га от всей территории Мшатки в охраняемое мемориальное пространство, отмеченное именем Данилевского. Речь идет о Кипарисовом зале и прилегающей к нему территории, где можно было если не воссоздать парк в изначальном виде, но хотя бы воссоздать память о парке. Да и в целом детям – и с материка, и с полуострова – было бы полезно познакомиться с творчеством человека, столь значимого не просто для Крыма, но для его особой культурно-исторической судьбы, в которой переплелись между собой множество национальных и цивилизационных судеб – судеб византийского, левантинского, мусульманского, греческого, европейского миров, и в первую очередь, в соотнесении со всеми ими – русского мира, утвердившего свою самостоятельность, свою полноценную историческую субъектность в 2014 году.

Директор Таврического музея Республики Крым Андрей Мальгин сообщил нам о подготовке в Крыму мероприятий, приуроченных к двухсотлетию со дня рождения Н.Я. Данилевского. Между тем, на решение проблемы Мшатки в ближайшее время он не надеется. По его словам, «ввиду того, что остатки этого парка находятся как раз на территории ДОЛ имени Комарова, его воссоздание представляется неосуществимой мечтой. Другая идея – организация в недостроенном особняке (а достроить его запрещает законодательство) Музея и образовательного центра памяти Н.Я. Данилевского – также пока из разряда фантазий. По моим сведениям, собственник – бывший директор Севморзавода наотрез отказывается безвозмездно передать недострой государству».
По мнению Мальгина, двухсотлетний юбилей Данилевского «как раз и должен дать толчок к развязыванию/разрубанию этого гордиева узла. Повторю, нужно – закрепить место захоронения за конкретным пользователем, который бы занимался постоянным уходом за ним (а уход нужен – кипарисы вокруг могилы постепенно сохнут, асфальт убран только в центре площадки и т.д.), нужно обеспечить удобный доступ к могиле, минуя закрытые территории, наконец, нужно решить судьбу находящихся ниже «Кипарисового зала» недостроев, уродующих вид мемориального места». По словам Мальгина, «сила и очарование этого места как раз в его скромности и уединении – это настоящее место упокоение философа и таковым должно и остаться. Помянуть мыслителя следует обращением к его трудам, дискуссиями вокруг его идей, изданием его работ».

Между тем, лучшего символа крымского цивилизационного выбора, выбора 2014 года, чем парк культурно-исторического типа имени Данилевского, найти невозможно. Помимо всех смыслов, что вложены в саму теорию философа и, соответственно, в его символическую проекцию на крымской земле, помимо идеи многообразия путей истории, Мшатка еще и может стать своего рода образом русского рая, русской всеотзывчивости, русского стремления и русской способности вобрать полноту мировой культуры. Даже если саму Мшатку не восстановить, нужно восстановить память о ней, пока ведомственные интересы и коммерческий расчет не преобразовали эту землю до неузнаваемости.
Возможно, в иной альтернативной истории Севастополь бы никогда не выступил против киевского Майдана, русской Весны не случилось бы, и вопрос о судьбе Мшатки решал бы украинский владелец Севморзавода.
В этом ином сюжете истории Данилевский мог бы считаться, наверное, пророком мнимого противопоставления России Европе. Но в том течении истории, в котором находимся мы, Данилевский более чем значим. Он предсказал сам этот роковой выбор между Россией и Европой, который в 2014 году вынуждены были совершить по-разному Киев и Севастополь, Донецк и Днепропетровск, и который до сих пор определяет судьбу всей нашей страны. Было бы неразумно не попытаться воссоздать хотя бы в миниатюре тот «сад расходящихся цивилизаций», в котором сотворивший его великий крымский отшельник разгадал ход истории и предсказал нынешний ее виток.

[источник]
хмур

Wokeism: идеология



Wokeism: идеология
Достойный юзер redstarcreative написал несколько комментариев, где кратко охарактеризовал историю и нынешнее состояние господствующей в свободном мире идеологии. Тема для многих крайне актуальная, а такого краткого и ясного изложения еще поискать. Этот юзер потом сам перевел свои комментарии в небольшой текст и прислал мне личным сообщением. Я предложил ему это разместить в его журнале, но он не стал этого делать. Мне жалко, если пропадет - хорошая же вещь.
Поэтому размещаю эту работу юзера redstarcreative
Макс Хоркхаймер, Антонио Грамши, Мишель Фуко, Герберт Маркузe, Жак Деррида


Идеология wokeism'а или социальной справедливости (СС) еще ждет своего исследователя. Попытаюсь дальше вкратце перечислить основные корни и положения этого интеллектуально-философского активистского течения.
Модернизм.
1. Началось все, если игнорировать ранних утопистов, конечно с Маркса. Маркс добавил к философии, в числе прочего, во-первых, представление о том, что общественная наука должна не изучать принципы функционирования общества, а менять общество (активизм). Вторая важная нам мысль Маркса - теория конфликта, т.е. представление что общественные силы (разделенные в его понимании по экономическому признаку) находятся в постоянном конфликте с нулевой суммой за материальные ресурсы, власть и возможнoсти для самореализации. Третья релевантная идея - предположение о том, что массы держатся в подчинении в том числе и при помощи культуры, созданной господствующим классом; то, что в целом впоследствии критики назвали культурный марксизм.
2. Франкфуртская школа, в попытках разобраться, почему же пролетарской революции на Западе не случилось, соединив идеи Маркса и Фрейда, решила, что причина - то, что они назвали структурным или системным угнетением. Пролетарские массы интернализировали угнетение потому что последнее присутствует во всех общественных институтах: семья, церковь, культура, мораль и нормы приличия.
Ее представитель Макс Хоркхаймер в 1934 сформулировал основные положения того, что сейчас в западных вузах преподают как критическую теорию. Общественные науки должны четко понимать конечную точку общественного развития (коммунизм), искать и находить недостатки общества, под которыми понимаются расхождения между текущей ситуацией в обществе и конечной точкой, а также организовывать деятельность по социальному активизму.
В то же время в итальянской тюрьме, коммунист Антонио Грамши пишет о том, что единственный способ осуществить значимые социальные изменения - медленно и планомерно оккупировать (путем устройства туда на работу) все общественные институты: университеты, школы, госслужбу, газеты, театры (Долгий марш). Потом Европе на некоторое время стало не до общественных наук, а затем пришел второй большой компонент идеологии СС - постмодернизм.
Постмодернизм.
Если у марксистов и последователей все еще присутствовал материализм - представление о том, что существует объективная реальность, совпадение представлений о которой с ее проявлениями есть истина, то постмодернизм покончил с этим пережитком XIX века.
3. Мишель Фуко успешно запустил в ноосферу идею о том, что реальность, даже если она и существует, неважна и недоступна. Знания неполны, чувства неточны; то, что в обществе считается истиной формирует тот, у кого есть власть. Истина - социальный конструкт, продукт общественной системы. Наука, к примеру, процесс осуществления власти через претензию на знание истины. Власть применяется через дискурс. Дискурс - то, что допустимо говорить о каком-либо событии или явлении. Все общество, сознательно или нет, принимает участие в создании и формировании дискурса. Так появился еще один ключевой тезис идеологии СС - о принципиальной недоступности истины.
4. Герберт Маркузe в работе 1965 г. "Одномерный человек" впервые сделал вывод, что культурное доминирование и консьюмеризм настолько расчеловечили обывателя, что социальный активизм возможен только альянсом из либеральной интеллигенции (мозг) и этнических меньшинств (мускулы). Имя самой известной его студентки, Анджелы Девис, знает каждый советский человек. Его студенты сыграли значительную роль в бунтах середины 70-х. Он же - автор эссе "Репрессивная толерантность”, где сформулирована очень актуальная сейчас идея, что настоящая толерантность состоит в агрессивном неприятии согласия (других людей) с любыми идеями, несоответствующими его представлениям об истинной свободе.
5. Вот мы и добрались до ключевого инструмента идеологии СС - деконструкции. Деконструкция придумана философом-постмодернистом Жаком Деррида для анализа текстов, понятий и значений. Если формулирование понятий - осуществление власти, то деконструкция - анализ высказывания, текста или понятия до тех пор, пока не прояснится, кем и в целях доминирования над кем оно сформулировано. Дальше произошло соединение элементов марксизма, критической теории и постмодернизма в единый всепобеждающий комплекс идей, захвативший в конечном итоге интеллектуальный мир.
Wokeism.
Итак, представления об истине прошли путь от "объективная реальность" к "твоя/моя реальность", следующий шаг - "моя реальность как женщины, гея, черного или трансгендера".
6. Постмодернизм установил, что представления о реальности формируются с целью осуществления доминирования одной общественной группы над другой, и истина принципиально недоступна. Критическая теория в целом приняла понятия и инструментарий, но внесла одно уточнение: если все на свете есть осуществление доминирования и власти, то единственный объективный опыт, не поддающийся деконструкции - опыт подвергшегося насилию или угнетению. Таким образом, мы можем отличить объективное и реальное от деконструируемого или иллюзорного по тому, слушаем мы угнетателя или угнетенного. Единственный критерий реальности - lived experience, или нарратив человека, пережившего опыт угнетения.
7. Ключевой элемент уже современной нам идеологии социальной справедливости - интерсекциональность, сформулированная Кимберли Креншоу в 1991 в небольшой, но эпохальной работе "Исследуя границы", критикующей движение борьбы за гражданские права.
Границы здесь - границы борьбы за гражданские права, где, по представлениям Креншоу (черной феминистки, это не констатация фактов о ней лично а культурно-философское течение), борьба чернокожих за расовое равноправие концентрируется на мужчинах, а борьба феминисток - на белых женщинах. Таким образом, она сама оказывается не только испытывающей два угнетения по цене одного (т.е. интерсекционально), - расовое и по признаку пола, - но и оказывается за теми самыми границами.
Ключевым элементом личности, таким образом, становится осознание всех граней своего угнетения по уникальным для себя внешним признакам. Она же придумала писать расовый идентификатор Black с заглавной буквы; Black здесь не внешние признаки расы, а общий опыт угнетения по расовому признаку; единственное, что у людей (по представлениям этой группы интеллектуалов) вообще может быть общего. Эта работа же также положила начало тому, что на языке идеологии СС называется progressive stack или иерархия угнетения. Тот из присутствующих, кто испытывает наибольшее количество аспектов угнетения, т.е., к примеру, черная лесбиянка-трансгендер с инвалидностью, представляет наиболее близкую к реальности картину мира и имеет право на приоритет в высказывании своего мнения и командный голос в активистской деятельности.
8. Вот мы и подошли к текущим событиям. Идеология wokeism'а или социальной справедливости в настоящее время считает, что:
- общество находится в постоянном конфликте за власть, ресурсы и возможности между белыми мужчинами-угнетателями и маргинализированными группами;
- весь дискурс создан и поддерживается белыми гетеросексуальными мужчинами с целью угнетения маргинализированных групп, даже и особенно если белые мужчины это не осознают или отрицают;
- традиционные инструменты белого человека, такие как научный метод или либерально демократическое государство являются инструментами угнетения, не подходят для маргинализированных групп и должны быть деконструированы;
- единственная доступная человеку объективная истина - опыт угнетения; единственное, что может связывать людей - совместный опыт угнетения;
- наиболее полным знанием о реальности обладают наиболее угнетенные представители меньшинств, особенно нескольких сразу;
- общество, таким образом несправедливо и подлежит переустройству путем деконструкции поддерживающих угнетение институтов: семьи, государства, культуры, белых мужчин; - белые в борьбе за переустройство общества могут быть только союзниками (allies), их роль состоит в выполнении команд маргинализированных меньшинств;
- если представитель угнетенного меньшинства (к примеру, чернокожий) не считает необходимым деконструкцию институтов, он больше не Black так как инериоризировал whiteness и отказался по факту от своей идентичности;
- цель переустройства общества определяется как equity, diversity и inclusion.
В дополнение к описанным мною основным положениям идеологии, я забыл добавить главное: что это, в представлении носителей, за система, которую надлежит деконструировать? Называется она фаллологоцентрическая гетеронормативная патриархия или whiteness (в отличие от Blackness, обязательно с маленькой буквы).


Это комплекс понятий, представлений о реальности, методов познания мира и общественных институтов, созданных белыми гетеросексуальными мужчинами для маргинализации и угнетения расовых меньшинств, LGBTQIA+ и женщин (порядок неслучаен), АКА современная технологическая либерально-демократическая западная цивилизация. В числе подлежащих деконструкции - такие институты угнетения как гетеросексуальная семья, наука вообще и точные науки в частности, технологии массового производства и евроатлантическая культура, в особенности элитарная.
Итак, о diversity, inclusion и equity, сокращенных критиками в акроним DIE.
Diversity – цель и процесс достижения такой композиции населения страны или сотрудников организации, в результате которой представлен весь ассортимент реального опыта, т.е. опыта угнетения и всевозможных пересечений разных аспектов такового. Начинается с требования нанять/пустить одного трансгендера, женщину или представителя BAME, а заканчивается требованием полного паритета (см. equity).
Inclusion – представление о недопустимости в стране или организации травматического опыта, напоминающего маргинализированным группам об угнетении. К мерам по достижению относятся триггер-предупреждения, цензура и деплатформинг, а также safe spaces - расово-сегрегированные пространства, где у представителей меньшинства есть возможность избежать травматического опыта созерцания белых угнетателей.
Equity – равенство результатов (в отличие от equality - равенства возможностей и равенства перед законом; это как раз институт угнетения). Состоит в предоставлении исторически угнетенным меньшинствам бОльших стартовых возможностей (позитивная дискриминация), а также исправления любого финального неравенства как продукта системного угнетения.
Если у вас остались вопросы и вы живете и работаете в США, Великобритании, Австралии или Новой Зеландии, можете спросить члена Diversity and Inclusion Committee, который несомненно присутствует в вашей организации, будь она государственная или частная.
Литература:
1. James Lindsay – Cynical Theories
2. Herbert Marcuse – One-Dimensional Man: Studies in the Ideology of Advanced Industrial Society
3. Herbert Marcuse – A Critique of Pure Tolerance (1965), Essay "Repressive Tolerance"
4. Kimberlé Williams Crenshaw – Mapping the Margins: Intersectionality, Identity Politics, and Violence Against Women of Color
5. Peggy McIntosh – White Privilege: Unpacking the Invisible Knapsack
6. Robin DiAngelo – White Fragility
7. Ibram X. Kendi – How to Be an Antiracist
-------------
Конец текста redstarcreative
Мне кажется, это важно понимать и иметь в виду. Это современная действующая идеология. Разумеется. со множеством вариантов. Многие принимают одни пункты и изменяют другие, - как всегда с идеологиями, там может быть множество внутренних ересей.
normal

Тарусский прецедент






Пишет Михаил Кулыбин (monarhist)




Тарусский прецедент



Я никогда не просил репоста. Но некоторые мысли, высказанные в этом тексте, кажутся мне актуальными и важными. Поэтому, если это не противоречит Вашим взглядам, прошу распространить это сообщение.

Недавние события в Тарусе, где депутаты гордумы по инициативе вр.и.о. главы администрации района Руслана Смоленского, вернули 13 улицам исторические имена, представляют особы интерес. «Мы возвращаем прежние наименования – данные нашими предками, с констатацией уважения к собственной истории. Таруса – это город с почти тысячелетней историей и предлагаемое решение исходит именно из этого периода истории, многократно превышающий советский период», - говорится в его обращении.
Представляется, что можно выделить ряд моментов, которые кардинально отличают эти события от вялотекущих попыток возвращения отдельных топонимов, регулярно происходящих в разных местах.
1. Массовость. В отличие от большинства инициатив в этой сфере, затрагивающих один объект, исторические названия возвращаются целому конгломерату улиц в центре города. А еще нескольким – даются топонимы в рамках русской традиции.
2. Демонстративность. По-преимуществу, сейчас «на местах» если и возвращают имена, то отдельным объектам, стараясь не привлекать повышенного внимания пробольшевицкой «общественности».
3. Инициатива «сверху». Почти всегда предложения исходят от православных приходов, представителей национально-консервативных организаций, краеведов, историков. В данном случае – от главы района.
4. «Провластность». Руслан Смоленский – выдвиженец «Единой России», а не какой-нибудь «непредсказуемой» ЛДПР, представители которой иногда позволяют себе «взбрыкнуть» и что-нибудь этакое учудить. Решение депутатами гордумы принимается практически единогласно.
По совокупности факторов, можно предположить, что «тарусский прецедент» - это своего рода «пробный шар», оценивая отклик на который власти будут выстраивать линию своего поведения в идеологической сфере.
Реакция пробольшевицких сил известна, предсказуема и явно ожидаема. Беснование в СМИ соответствующей направленности идет по-полной. Русофобы давно наработали приемы борьбы с русскими инициативами, и достаточно успешно их торпедируют. Сразу после решения гордумы «эксперты» и депутаты от КПРФ всех уровней разразились обвинениями в «фашизме», сравнениями с украинской «декоммунизацией», плачем о чудовищных бюджетных тратах и спичами в защиту граждан, которым будто бы придется менять все документы. По стандартной схеме местные структуры коммунистов быстро организовали сбор подписей «против антинародного решения».
Соответственно, для русских сейчас крайне важно, чтобы инициатива нашла как можно более широкую поддержку. Власти Тарусы и района должны получить максимум позитивных откликов – от общественных организаций, патриотически-ориентированных политических деятелей, православных общин и т.д. Это должно дать ясный знак тем, кто оценивает последствия тарусского «эксперимента», что в стране есть не только сплоченная фракция пробольшевицки настроенных русофобов, но и «русская партия», имеющая свое видение будущего страны и готовая отстаивать свои взгляды.
Сегодня главное – не дать задавить тарусский прецедент истериками в СМИ, не допустить, чтобы власти пошли на попятный (к сожалению, подобные примеры были: под «давлением общества» был отменен ряд решений о возвращении русский топоминики). СМИ должны получить максимум свидетельств о поддержке инициативы – с разных мест, со всех уровней и от разных сил.
Пока все идет в целом неплохо. Несмотря на красное беснование в СМИ и угрозы физической расправы, Руслан Смоленский заявил о неизменности решения. Он также подробно развенчал обывательские страхи о необходимости замены документов. Кроме того, Общество «Двуглавый Орел» взяло на себя расходы по оперативной замене табличек на домах (в данном случае, действительно, имеет смысл действовать как можно быстрее). В поддержку выступили историки и общественники православного направления.
Особенно важно, что четкую позицию заняла Церковь. Митрополит Калужский и Боровский Климент заявил, что исторические наименования имеют более умиротворяющие и размеренное звучание, чем имена советских героев, которые прибегали к насилию и террору. Ему вторит викарий Калужской митрополии епископ Тарусский Иосиф. По его мнению, имеет значение, в какой среде находятся люди, а название улиц – не пустой звук. Если названия положительные, то и атмосфера в городе будет соответствующая. Имена, которые хотят вернуть улицам Тарусы, связаны с ландшафтом города, исторической планировкой и деятельностью горожан. А значит, отмечает викарий Иосиф, в этих названиях есть «и дух, и жизнь, и столь необходимая сегодня связующая нить поколений». Словом, вполне четкий посыл к «исправлению имен».
Интересно, что решение поддержал бывший губернатор Калужской области, председатель Комитета по бюджету и финансовым рынкам Совета Федерации РФ Анатолий Артамонов. «Вряд ли это нормально, когда во всех городах России улицы носят одни и те же названия, имена одних и тех же людей, зачастую не имеющих никакого отношения к этому населенному пункту. Да еще тех, чьи заслуги в истории страны весьма спорны», - отметил он.
Очень важно, что позитивные отклики почти всегда сопровождаются мыслью, что «тарусский прецедент» - прекрасный пример для подражания. Инициативы по возвращению русской топонимики прозвучали уже в Боровске (Калужской области), Ставрополе, Астрахани, ряде других регионов. Этот посыл нуждается в максимальной поддержке со стороны русской православной общественности. Тогда возвращение имен может стать общероссийским трендом.


Источник: https://monarhist.livejournal.com/177593.html

normal

Вопрос о революции

Вопрос о революции должен оставаться открытым
Возможна ли революция в современном мире и чем опасно появление «общества контроля»
Борис Капустин, известный политический философ, считает, что важнейшую роль в появлении тезиса о «конце революции» сыграл неолиберализм


Когда-то левые интеллектуалы желали революции сильнее, чем приговоренный к смерти — спасения. Их наследники в своих политических действиях выказывают неслыханную робость и тщательно взвешенную осторожность. Интернационалы превратились в маргинальные секты, митинги — в безобидные исторические реконструкции, а предел радикального действия свелся к лозунгу из какой-нибудь революционной старины, спешно нанесенному на заржавевший забор. Нонсенс: революцию погребли не умеренные консерваторы, глобалисты или сторонники традиционной семьи, а сами же левые.
Этот тотальный отказ даже думать о революции особенно сильно заметен в сегодняшней России — стране, которая еще недавно Пасху заменила Красным Октябрем. Которая, как свидетельствовал великий миф, грезила мировой свободой, спускаясь в шахты, включая станки или раскулачивая "остаточную сволочь"
Как и почему этот глобальный отказ от революции стал возможен на фоне вновь растущего неравенства, повсеместной «оптимизации» и безмерного могущества транснациональных корпораций? Об этом «Эксперт» поговорил с Борисом Капустиным, профессором Йельского университета, известным политическим философом, автором недавно вышедшей книги «Рассуждения о “конце революции”».

— Борис Гурьевич, само название вашей книги «Рассуждения о “конце революции”», где вы критически разбираете тезисы левых мыслителей, считающих революцию в современном мире невозможной, кажется парадоксальным на фоне той протестной активности, которую мы наблюдали хотя бы в прошлом году. Гонконг, Венесуэла, Москва, Ирак, Иран, Париж, Боливия — для вас эта волна протестов не имеет никакого отношения к понятию «революция»?

— Я не считаю все описанные вами события революциями. Ни одно из них не произвело фундаментальных перемен в жизни, не дало смены политико-экономических парадигм развития.
— То есть только радикальность общественных преобразований есть главный маркер «настоящей» революции?
Collapse )

— Мне не кажется, что и этот, как вы сказали, маркер является главным и самоочевидным показателем «настоящей» революции. И отнюдь не потому, что этот показатель несущественен. Проблема в другом.
Начнем с того, что не так легко понять, что именно является «радикальным». Историк Франсуа Фюре заметил о Великой французской революции, которую многие считают образцом радикальности: ничто так сильно не напоминает Францию времен Людовика Шестнадцатого, то есть кануна революции, как Франция времен Луи-Филиппа, — и это спустя более полувека после революции.
Конечно, многое произошло за это время. Но насколько реально изменились базисные структуры общества и насколько изменилась жизнь простого труженика, особенно где-нибудь в глубинке Бретани? Казнь короля не могла не потрясти существование элит. Но бретонскому крестьянину какой с этого прок и как это повлияло на его повседневную жизнь?
Кроме того, действительная радикальность революции обнаруживается только задним числом, когда прорастают брошенные ею в почву общественной жизни семена. Причем нередко сами эти семена попадают туда случайно — непреднамеренно для «героев революции».

— В таком случае с помощью каких критериев мы могли бы распознать в том или ином событии его уникальный «революционный почерк»?

— Во-первых, если появляется то, что Владимир Ленин называл «двоевластием» (а то и «многовластием»), — когда существуют несколько противоборствующих центров власти, оперирующих на уровне общества как целого.
Второй критерий — невозможность разрешения конфликта между ними путем обращения к высшему арбитру, будь то сакральный авторитет либо светский. Соответственно, каждый из конкурирующих центров власти выступает воплощением «высшего разума», по отношению к которому противник есть воплощение «неразумия». Это и делает революционную борьбу столь трагичной и бескомпромиссной.
Наконец, в качестве конкурирующих центров власти выступают уже не верхушечные клики, а сложносоставные, но обязательно включающие в себя некую массовую базу «субъекты революции». Присущая их действиям спонтанность, как и формы их организации, постоянно меняются в ходе революции, и ее конец есть конец существования делавших ее «субъектов революции».
Правда, борьба верхушечных клик может запустить так называемую революцию сверху. Она способна вылиться в серьезную перестройку общественных структур. Но она не может оставить того следа в истории, который оставляют революции снизу. Только они приводят к сдвигам в той опорной конструкции нашего миропонимания, которая образуется понятиями справедливости, свободы, равенства, человеческого достоинства.

Массы никогда не хотят революции
— Некоторые эксперты отмечают, что современное общество в принципе не способно на революцию. Что оно если и протестует, то апеллирует к власти, но никогда не призывает снести всю ее до основания.

— Эксперты, с которыми общался я, говорят примерно о том же, что и ваши. Но зададимся вопросом: не является ли «снос власти до основания» элементом революционной пропаганды, а не действительности революций — даже самых радикальных? Ведь в истории вообще ничего не разрушается «до основания» и ничего не строится с нуля. Подобные идеологемы не более чем продукт наивного рационализма начала Нового времени.
Тогда даже выдающиеся философы, уровня Джона Локка, верили в то, что сознание человека — пока над ним не потрудится образование — есть чистая доска, где можно написать или стереть все, что угодно. Однако уже полтора с лишним века назад Алексис де Токвиль в книге «Старый порядок и революция» сделал тонкое методологическое замечание. В революции, писал он, момент преемственности со «старым режимом» не менее важен, чем момент слома и разрыва.

— Тем не менее сам акт апелляции к власти очевидно исключается из революции как таковой.

— Народ всегда, когда ему трудно, апеллирует к власти, в том числе непосредственно накануне революционных взрывов. Он апеллирует к власти тогда, когда в привычной рутине жизни, сколь угодно тяжелой, но привычной, возникают сбои, разрывы, заставляющие людей — обычно к их ужасу — действовать нестандартно. Они и не хотят новизны, не стремятся к ней и даже представить ее себе не могут. Они обращаются к власти как бы с просьбой: «Пожалуйста, залатайте дыры в нашем габитусе, мы хотим жить по-старому, но у нас это сейчас не получается».
Во Франции накануне Великой революции все три сословия пишут cahiers de doléance (наказы. — «Эксперт»), обращаясь к центральной власти с очень скромными, в массе своей совсем не революционными просьбами-пожеланиями. Отцы-основатели США, тот же Бенджамин Франклин, суетятся в Лондоне, доказывая верность североамериканских колоний Короне, но просят о кое-каких послаблениях — в сфере налогообложения, таможенного контроля и тому подобное.
В революцию же народ срывается, когда неуклюжесть, тупоумие, гордыня или коррупция верховных властителей оставляют его мольбы безответными, когда его заставляют — против его воли — экспериментировать с поиском новых форм жизни в ситуации, уже ставшей раскоординированной или, во всяком случае, непривычной. Когда на основе привычек, являющихся, как мы знаем, нашей второй натурой, выжить уже нельзя.

— Что может раскоординировать привычную ситуацию до такой степени, что народ ринется в революцию?

— Все, что угодно: неудачная военная авантюра, финансовое банкротство власти, особо мерзкие и разрушительные склоки между фракциями элиты, демографический кризис… Это не то, что предопределено какими-то мифическими «законами истории». Это то, что случается, и еще не факт, что такие случаи будут транслированы в революционное политическое действие. Как говорил Ленин, режим может гнить очень долго, если его не подтолкнуть.
Однако некое обобщение мы все же можем себе позволить. Массы, в отличие от некоторых групп «критических интеллектуалов», никогда не хотят революции, не стремятся к ней, но порой им не удается ее избежать. И если такое вообще может быть описано в нравственных категориях, то вина за такой срыв народа в революцию полностью ложится на предреволюционную власть.
Грезящие революцией интеллектуалы, со всеми их «заговорами», партиями, газетами «Искра», «революционными очагами» и всем остальным, будут оставаться политическими импотентами, если не клоунами, до тех пор, пока массы не сорвутся в революцию. Тогда-то пробьет час «критических интеллектуалов», и от них кое-что будет зависеть.

Революция как моветон
— Как вам кажется, есть ли в современном мире, глобально-капиталистическом, цифровом, технотронном, какие-то «объективные гарантии», что срыва в революцию быть уже не может?

— Я не верю, что в истории вообще имеются «объективные гарантии». Если бы они были, то это была бы не история, а естественный, природный процесс. Если же в истории нет «объективных гарантий», значит, и революция не может быть из нее исключена.
Такое заключение не следствие недостаточности знаний, а то, что обусловлено онтологией исторического процесса, которую мы как раз знаем достаточно, чтобы понять: считать революцию в принципе невозможной нельзя.

— Тогда чем обусловлено столь упорное отстаивание современными левыми мыслителями тезиса о «конце революции»?

— Во-первых, революцию отрицают не все западные левые, хотя это весьма распространенная позиция.
Во-вторых, ответ на ваш вопрос лучше начать с рассмотрения отхода от революции после Первой мировой войны и российского Октября тех сил, которые изначально были ее «апостолами». Конечно, огромную роль в этом сыграло разочарование в революционных опытах двадцатого века. В первую очередь в советском опыте. Однако замечу, что отход от революции западных марксистов, скажем первого поколения Франкфуртской школы, начался до разоблачения ужасов сталинизма. Он начался тогда, когда стало ясно, что чаемые интеллектуалами в двадцатые годы минувшего века революции на Западе так и не произошли. Предначертанное будущее, не материализовавшись в настоящем, навсегда ушло в прошлое. Это потребовало очень серьезного переосмысления того, что считалось основами марксизма. И политэкономия Маркса вместе с революцией как ее смысловым стержнем и raison d’être (разумное основание существования. — «Эксперт») стала первой жертвой этой рефлексии.
Другим важным фактором отхода от революции стало окостенение западных «старых левых», фактическое принятие ими буржуазного статус-кво и утрата «революционного духа».

— Но как же явление «новых левых», апогей которого, во всяком случае во Франции, пришелся на 1968 год?

— Как ни странно, это тоже способствовало отходу от революции. Шестьдесят восьмой год, говоря словами Жака Лакана, показал невозможность окончательного устранения Господина — прорыва к эгалитарному, «бесклассовому» обществу без каких-либо элементов угнетения и эксплуатации. Он выявил невозможность «последней и окончательной» революции.
Из этого разочаровывающего открытия многие вчерашние маоисты и троцкисты сделали вывод, что устранение Господина и нежелательно, поскольку неизбежно ведет к «варварству». И стали воинственно-антиреволюционными «новыми философами». При этом осталось непонятным, почему не стóит революционно выкинуть определенные группы особо гнусных господ, мешающих жить народу, даже если от Господина вообще избавиться невозможно.
Наконец, важнейшую роль в появлении тезиса о «конце революции» сыграла неоконсервативная, или неолиберальная, революция. С конца 1970-х годов она покатилась по миру, почти играючи (за некоторыми исключениями) сметая все левые барьеры на своем пути. К концу 1980-х — началу 1990-х годов неолиберальная революция создала ситуацию, в самом деле ознаменовавшую «конец истории».
Но то, что подобные «концы истории» могут быть только временными, что они лишь те паузы, в которых из-за подавления альтернатив (вспомним There is no alternative госпожи Тэтчер и «Вашингтонского консенсуса» МВФ) история скукоживается в однолинейную эволюцию, ускользнуло от многих левых.
Они поверили, будто в сложившейся как бы «навсегда» бесперспективной ситуации им остается только стоическое сопротивление — без надежды на успех, но с некоторым нарциссическим удовлетворением от чувства «исполнения долга», «верности своим принципам», «солидарности» с сирыми.
Так сформировалась новая левая идеология «сопротивления», которая выступила антитезой и заменой революции.

— И это привело к такому нивелированию левой повестки сегодня, что и сам их взгляд на социальное и политическое кажется едва ли не шизофреническим?

— Левая повестка стало «плоской» потому, что она сместилась в плоскость политики мультикультурализма и «признания идентичности», которая прекрасно вписывается в логику новейшего «флексибильного» капитализма, капитализма уже не жесткого «дисциплинарного общества» Мишеля Фуко, а того, которое Жиль Делёз назвал «обществом контроля».
В нем вроде бы все позволено, но под таким тотальным контролем, что оруэлловский «1984» кажется детской страшилкой. Не позволено «всего лишь» то, что ставит или может ставить палки в колеса Джаггернауту накопления финансового капитала.
Однако когда левые поставили себя в качестве защитников прав меньшинств, они обрекли себя на беззубую, нивелированную политику, поскольку она уже никак не могла быть политикой трудящегося большинства. Их шизофрения как раз и возникает от того, что сами же они дают глубокий, подчас образцовый анализ новейшего капитализма, объясняющий, как они оказались в ловушке «политики идентичности». Но из этого нет практических выводов.

— Но нельзя ли сказать, что, быть может, проблема и в том, что ушло общество крупных социальных классов? Например, появился тот же самый прекариат.

— Прекариат считается достаточно четко социологически очерченной стратой, в этом плане ничем не уступающей старому пролетариату. А он, как мы знаем, распадался на разные группы — даже с разной политической ориентацией. Гай Стэндинг, главный творец концепции прекариата, считает, что именно с появлением этой группы в современном западном обществе возникает возможность реальной революции. Но важнее другое.
Наследием метафизического мышления является представление о том, будто революцию вершат некоторые общественные образования, уже существующие в готовом виде до революции, будто деятель предшествует деятельности. Конечно, Иван, Петр и Федор, образующие коллективного деятеля революции, существовали как лица, чем-то занимавшиеся, и до революции. Но новое для себя качество ревоюционного деятеля они не могли получить до нее. Только деятельность делает деятеля, революция — свои силы. Эти силы всегда суть синтез и «трансцендентирование» разнообразных групп, существовавших до революции.
Попробуйте свести санкюлотов — эту ударную силу Французской революции — к политэкономическим группам «старого общества». А патриотов Американской революции — к каким-то классам колониального общества, причем так, чтобы патриоты отличались от лоялистов (почти трети населения колоний), сражавшихся на стороне Короны и происходивших из тех же общественных классов. Ничего толком у вас не получится.

Постоянное течение новизны
— За счет чего, в таком случае, правые сумели отобрать у левых «революционную» повестку? И могут ли они теперь стать проводниками революционного?

— Правые ничего не отбирали у левых. Им просто удалось дискредитировать эту повестку настолько, что левые сами открестились от нее. А правые занялись настоящей, радикальной политикой под флагом неолиберальной революции. Сделали они это совершенно сознательно. Как сказал Рейган, прощаясь с персоналом своей администрации в конце второго президентского срока, «все мы были революционерами, и эта революция была успешной».
Полезно, хотя это и горько, сравнить данное высказывание с жалкой аполитичной болтовней в СССР периода перестройки об «общечеловеческих ценностях» и «новом мышлении для нашей страны и всего мира», глумившейся над революцией как якобы апофеозом устаревшей марксистской догмы.
К началу неолиберальной революции в западных обществах накопилось немало серьезных проблем: жестокая стагфляция 1970-х, нарастающая склеротичность «государства благоденствия», массовый протестный активизм в условиях глубокой дискредитации власти. Проблемы были очевидны, их следовало так или иначе решать.
Левые с революцией 1968 года решить их не смогли, а других действенных предложений у них не было. Тогда-то, в условиях уже начавшегося заката «новых левых» и обычного конформизма «старых левых», за дело взялись «новые правые».

— Вы сейчас сказали о «неолиберальной революции», и выходит, что 1991 год в России в таком случае тоже был «революционным». Но возможно ли подвести ее под те критерии, которые вы привели в самом начале нашего разговора и по которым можно распознать революцию?

— С определенными уточнениями — да. Если мы согласимся, что кровопролитие отнюдь не является непременным атрибутом революции. В каждом случае мы найдем столкновение центров власти и затем победу одного из них, предельный идеологический конфликт, массовую мобилизацию с обеих противостоящих сторон. Все это вы найдете не только в умирающем СССР или в «новой России» в октябре 1993 года уже с реальным кровопролитием, но и, скажем, в Англии в форме эпического противостояния 1984–1985 годов между кабинетом Тэтчер и коалицией, сложившейся вокруг Национального профсоюза горняков, когда на карту с обеих сторон было поставлено буквально все.
Только полный разгром политически дееспособных левых открывал неолиберализму путь в жизнь, будь то в постсоветской России или в тэтчеровской Англии. Однако мы испытываем смущение от сочетания «революции» и «неолиберализма». Почему? Потому что традиция, начатая Французской революцией, приучила нас ассоциировать революцию с актом или хотя бы интенцией освобождения и, соответственно, с тем, что исходит слева.
Неолиберализм явно исходит справа и несет не освобождение, а новые формы господства и невиданное дотоле, начиная с трагического 1929 года, классовое неравенство. Но это далеко не первая революция справа. До этого были фашистские и нацистские революции. Не считать их революциями потому, что они подавляли, а не продвигали свободу, неверно. Однако специфика революцией справа состоит в том, что они суть антиреволюции, то есть реакции на уже свершившиеся или могущие произойти «левые революции». Антиреволюции делают последние невозможными или стирают их следы.

— В своей книге вы отмечаете, что подлинной «перманентной революцией» является капитализм. Что вы под этим подразумеваете?

— Это открытие принадлежит Марксу и Энгельсу, которые еще в «Манифесте Коммунистической партии» писали, что капитализм не может существовать, «не революционизируя… производственных отношений, а стало быть, и всей совокупности общественных отношений».
Обратите внимание: речь идет не о каких-то технологиях, принципах менеджмента, организации фирм, стратегиях маркетинга, а о самом базисном — о производственных отношениях как основании всей совокупности общественных отношений, которая и революционизируется капитализмом.
Капитализм — это первая формация в истории человечества, не имеющая институциональных, нормативных, духовных или иных оснований, подрыв которых сделал бы его существование невозможным. Это означает, что развитие капитализма не имеет какого-либо «потолка», уперевшись в который он перестанет двигаться дальше. Он не может достичь и тем более сохранять состояние равновесия или совершенства, прийти к тому, что Джон Стюарт Милль называл «статическим состоянием».

— Получается, капитализм — это такое явление, которое нельзя определить, отвечая на вопрос «что это?».

— Именно так. Потому что ничто устойчивое, никакой институт, процедура, норма, включая предпринимательство, «свободный рынок» и частную собственность, не являются неизменными атрибутами, или основаниями, капитализма. К капитализму приложим только вопрос «как это?», то есть как накапливается капитал.
Все условия этого процесса являются исторически преходящими. Новейший капитализм показывает, что даже сам производительный труд может оказаться таким преходящим условием при воспарении капитала в эмпиреи финансовых спекуляций, обретающих независимость от того, что когда-то называлось «реальной экономикой».
Что при этом будет с миллиардами избыточных, более того, становящихся обузой человеческих существ, остается пока загадкой. Но уже сейчас ясно, что в отличие от довольно мирного и производительного старого капитализма новейший спекулятивный капитализм превратил безудержный милитаризм и чудовищные средства уничтожения в необходимые предметы своего повседневного обихода.
Политическая революция, о которой мы рассуждали до сих пор, есть противоположность «перманентной революции» капитализма. Первая — при всех присущих ей моментах преемственности — есть все же разрыв с тем, что было. Капиталистическая «перманентная революция» не знает таких разрывов. Она знает только постоянное течение новизны, подобное бесконечному течению моды, в котором смена одного модного стиля другим и есть условие неизменности существования самого явления моды. Революционным разрывом в таком течении моды мог бы быть только отказ «быть модным» вовсе.

— Вы сказали, что у капитализма как «перманентной революции» не может быть «потолка». Означает ли это, что капитализм, раз возникнув, останется теперь навсегда?

— Конечно нет. У накопления капитала нет потолка, но есть берега того русла, по которому оно течет в данной исторической ситуации.
Эти берега отделяют тот социальный материал, который освоен капиталом и выступает в качестве фактора его накопления в данной исторической ситуации, от того социального материала, который не освоен капиталом и может даже мешать его накоплению или, напротив, может быть полезен, только сохраняя свою некапиталистическую форму. Форму, в которой рабочая сила не превращается в товар, за которую работник не получает «законное» вознаграждаение и в которой, к примеру, подневольный труд эксплуатируется на периферии мирового капиталистического хозяйства.
Но в истории случалось, когда такие берега «нормального» русла накопления капитала размывались. Иногда это происходило из-за его же собственных кризисов: Великая депрессия или Великая рецессия 2008 года. Размывались они и от «землетрясений» мировых войн. И наступали великие пароксизмы накопления капитала.
Они нарушают нормальный ход жизни как в зоне непосредственного накопления капитала, так и за ее пределами. И тогда возникает ситуация, в которой может произойти революция против капитала, хотя, подчеркну, это ничем не предопределено. Но то будет революция, ведущая в сторону от капитала и, возможно, полагающая начало новой ветви исторического развития.

Революционеры всегда готовят уже прошедшие революции
— Для вас лично вопрос о возможности революции все еще остается открытым? И если это так, то какие условия должны сложиться, чтобы обеспечить для нее почву? Достаточно ли, скажем, разрушения принципа «однополярности»?

— Мы знаем о революции пусть далеко не все, но все же достаточно для того, чтобы сказать: ее парадоксальная природа и ее свойство происходить вопреки законам и тенденциям развития того периода истории, когда она происходит, требуют, чтобы мы всегда сохраняли вопрос о революции открытым.
Открытость вопроса о революции означает и то, что революция свершится при условиях, принципиально иных, чем те, при которых происходили предшествующие революции.
Можно сказать, что предшествующие революции уже потребили те ресурсы борьбы, которые содержались в породивших их условиях. К тому же эти революции сами во многом изменили тот мир, который производил прежние условия революции.

— Может, есть пример?

— Теда Скочпол в книге «Государства и социальные революции», вышедшей в 1979 году, фиксирует несколько ключевых условий «великих революций». Это бюджетно-финансовый кризис государства, существенное ухудшение его международных позиций, острота аграрных проблем, способных вызвать мобилизацию крестьянства в качестве ударной силы революции.
Ирония в том, что книга Скочпол появилась почти одновременно с иранской революцией 1979 года. Шахский Иран был богатейшей нефтяной монархией. Его международное положение было прочным. Никаких признаков аграрных волнений накануне революции не было. После выхода упомянутой книги Скочпол пришлось замысловато объяснять, какое отношение ее теория революции имеет к тому, что произошло в Иране, и делала она это с завидной честностью.
Этим примером я не хочу бросить тень на теорию Скочпол, остающуюся классической. Но эта история наглядно показывает пределы возможностей теоретизирования о революции. Как известно из афоризма Уинстона Черчилля, «генералы всегда готовятся к прошедшей войне». Вдвойне верно сказать, что все профессиональные революционеры всегда готовят уже прошедшие революции.

— Получается довольно абсурдно.

— Не совсем. Генералы, готовящиеся к прошедшей войне, тем самым устраивают новые войны. Большевики, рядившиеся в тогу якобинцев и моделировавшие свое предприятие по образцу Парижской коммуны 1871 года, все же «сделали» величайшую революцию двадцатого века. Ну а теоретики революции, рассуждая о ее перспективах, могут понять то, при каких условиях революция не состоится, относительно чего обманывать себя никак нельзя и что именно в нашем нынешнем укладе жизни вытеснило революцию, создав одномерный мир без альтернатив. А это ведь совсем немало!
Любой Pax, способный охватить любую политическую ойкумену: Pax Romana, Pax Britannica, Pax Americana — есть система консолидированного господства. Оно является главным фактором сдерживания освободительного потенциала, угрожающего его основам. Сейчас эта основа — безграничное накопление финансово-спекулятивного капитала.
Ясно, что подрыв Pax, его превращение в лоскутное одеяло более или менее самостоятельных доменов есть то, что будет способствовать появлению очагов освободительной борьбы. Поддержки заслуживает все, что способно подрывать сегодня Pax Americana. Кстати, таким подрывом может быть и, увы, маловероятный возврат США к старой политике изоляционизма.

Революция и современность
— Сами исторические и социально-политические условия для возможности осуществления революции связаны только с Новым временем? То есть ни до него, ни после, если последнее возможно, о революции говорить нельзя?

— Этот вопрос попадает в яблочко огромной дискуссии, которая идет давно и которой не видно конца. Можно ли считать реформы и сопутствовавшие им события, связанные с именами Солона, Клисфена, Эфиальта в античных Афинах или братьев Гракхов в Риме, «революциями»? Или революция не просто уникальное явление Современности, но то, что вводит Современность в жизнь?
Очевидно, что революции Современности отличаются от своих предполагаемых античных визави по примененным политическим технологиям. Но не это главное.
Досовременные преобразования, даже самые радикальные, были моментами вращения по кругу. Они не открывали новое, неизведанное будущее и менее всего стремились к ломке политико-экономической парадигмы тогдашних обществ.
Только присутствие революции в культурно-политической ткани Современности, периодическое обновление этой ткани революциями позволяют сохранять ключевые и определяющие характеристики Современности: ее уникальную темпоральную организацию, сфокусированную на «открытом будущем», и столь же уникальный тип субъектности, как индивидуальной, так и коллективной. У этой субъектности нет «данного», предпосланного основания. Она сама создает и пересоздает свое основание саморефлексией и самокритикой, и самое ясное проявление это имеет в возникновении революционного субъекта, в его создании революцией.

— Но если сегодня революция как бы выхолощена капитализмом, ставшим «перманентной революцией», и неолиберализмом, который не оставил альтернатив, значит, Современности как концепта больше нет?

— Нельзя упускать того, что само выхолащивание революции и ее вытеснение из нашей жизни, как и скрещивание на этом фоне капитализма и демократии, порождают сложнейшие проблемы. Из-за них любая капитало-демократическая система всегда будет как бы незаконченной, несовершенной. Это и оставляет революцию открытым вопросом. Скажу кратко: вытеснение революции, создавая благостную для капитала ситуацию «конца истории», имеет тягостную оборотную сторону. Без революционной возможности обновить мир он сам становится чем-то вроде античного фатума, от которого не спастись.
Знаменитая фраза Фредрика Джеймисона о том, что сейчас «легче представить себе конец мироздания, чем конец капитализма», точно схватывает этот регресс Современности от идеи и практики творения мира нами самими к бессильному смирению перед неизбежным. Это и есть политическая, культурная и нравственная демодернизация общества. Я бы даже сказал, его архаизация.


Источник: «Эксперт» №9 (1153). Найдено по ссылке: ФБ Виктор Аксючиц
normal

Gender Theory как фашизирующая теория

Элла Дюбуа
Gender Theory как фашизирующая теория
Янн Каррьер (Yann Carriere), доктор психологии, клиницист, автор книги «От сексизма к фашизму» (2014).
Автор считает, что гендерная теория — это антропологическая ересь, которая хочет придумать новый мир — без мужчин и без женщин. Дез-идентифицируя человека, отказываясь признать естественное различие и взаимодополняемость мужчины и женщины, Gender Theory является тоталитарной идеологией с радикальными последствиями.

[Перевод беседы с Янном Каррьером]

.

Янн Каррьер (Yann Carriere)

Дать определение гендеру
Дать научное определение — это означает строгий научный подход. Но научное определение, как мне ответили в одном университете — это «атрибут», или признак белого гетеросексуального мужчины XVIII века». Надо сказать, что области гендерных изысканий научная строгость принципиально отсутствует.
Гендерная теория — достаточно туманная теория, но приводит она к радикальным последствиям. Речь идет о технике взятия власти. Гендерная теория захватила власть — в прямом смысле этого слова — в Пекине в 1995 году, на одном из заседаний ООН. Людей, плохо знавших английский и не знавших, что означает gender (они думали, что речь шла элементарным образом о понятии пола — мужского и женского), практически вынудили подписать документ, который отсылал к определенной системе идей, в том числе и политических, имеющих радикальные импликации.
Маргарет Питерс (Marguerite Peeters) говорит о гендерной теории как о «слоях луковицы». То есть там есть вполне заслуживающие уважения составляющие, в которых говорится, что гендер как социальный аспект сексуализированной идентичности (identite sexuee)* — это вполне научное понятие, если подойти к нему строго методологически. Можно действительно попытаься рассмотреть, каковы variables социальных аспектов сексуализированных идентичностей, в этом есть вполне легитимный научный интерес. Но это всего лишь facade soft, потому что на самом деле теоретики гендера проводят совсем другие идеи. Le noyau dur («твердое ядро») этой теории — это рассмотрение гендера единственно в терминах «власти». Это означает, что мужского и женского не существует, говорить о «мужчинах» и «женщинах» реакционно, потому что это иерархическое видение общества, это означает поддерживать «патриархальное» устройство, угнетающее женщину. Гендерная теория призвана уничтожить это несправедливое общество, а для этого необходимо разрушить гетеросексуальность, а также мужскую и женскую идентичность.

*Следует отличать понятия «сексуализированной идентичности» (identite sexuee) — имеются в виду мужчины и женщины, и «сексуальной идентичности» (identite sexuelle), определяемой в зависимости от выбора сексуального «объекта» (гетеро или гомосексуальный выбор): https://www.cairn.info/revue-le-carnet-psy-2016-2-page-1.htm

Оруэлл, язык и гендер
События, описанные в романе «1984», опережают приход гендерной теории к власти всего на одиннадцать лет. Оруэлл ошибся ненамного. Когда нам говорят, что мужчины как такового не существует и женщины тоже, это действительно утверждение типа «война — это мир», это ре-дефиниция слов. Эта особенность присуща всем «идеологиям освобождения», это такая общая стратегия, чтобы сбить с толку, извратить способность к рассуждению. Вот уже несколько десятков лет, как вместо использования интеллекта и рассуждения мы функционируем посредством эмоций и образов — в частности, благодаря рекламе. Ре-дефиниция, или пере-определение понятий — это составная часть этой деградации интеллектуальной рефлексии, отчасти задуманной и возникшей не случайно.

Collapse )

iDoc

Румынские интересы под американской «крышей»



Как Молдавию превращают в еще один фронт информационной войны

Когда историки будущего будут подводить итоги правления Дональда Трампа, можно не сомневаться, что основной вывод будет следующим — именно при нём НАТО окончательно утратило перспективы развития, превратившись из мощнейщего военно-политического блока, каким оно было в начале столетия, в аморфную и малоэффективную структуру. Последние заявления Макрона, американо-турецкие противоречия в Сирии, наконец, общая атмосфера непонимания и раздражения между государствами-членами Альянса не оставляют ему шансов на долгосрочное выживание.

Collapse )

Восстановить памятник Государю-Миротворцу в Москве!

Дорогие единомышленники!

Русское просветительское общество им. Императора Александра III обратилось в Департамент культуры города Москвы с просьбой инициировать восстановление в столице памятника Государю - к 175-летию со дня его рождения. Мы приглашаем всех, сочувствующих данной идее, подписывать и распространять обращение. Обращение вместе с собранными подписями будет передано нами руководителю Департамента культуры А.В. Кибовскому. Памятнику Государю-Миротворцу в Москве - БЫТЬ!

Подписывать обращение ЗДЕСЬ

Руководителю Департамента культуры города Москвы

Александру Владимировичу Кибовскому

Глубокоуважаемый Александр Владимирович!

В текущем году исполняется 125 лет памяти Императора Александра Третьего, а в грядущем, 2020 году Россия будет отмечать 175 лет со дня его рождения.

Collapse )


хмур

Парижское заявление европейских интеллектуалов. 2017 год

Европа, в которую мы можем верить
Парижское заявление европейских интеллектуалов

7 октября 2017 года вышло совместное заявление европейских интеллектуалов «A Europe we can believe in» («Европа, в которую мы можем верить»), названное «Парижским». В нем авторы говорят о причинах кризиса в политической, социальной и культурной жизни современной Европы, предлагая путь его преодоления. Не разделяя полностью взглядов авторов заявления, мы тем не менее считаем весьма важным и интересным опубликовать его перевод на русский язык.
[источник]


1. Европа – наш дом.
Европа принадлежит нам, а мы принадлежим Европе. Эти земли – наш дом, и другого дома у нас нет. Причины, по которым Европа нам дорога, превосходят нашу способность объяснить или оправдать эту преданность. Это вопрос общей истории, надежды и любви. Вопрос привычного нам образа жизни, моментов грусти и боли. Вопрос вдохновляющего опыта примирения и перспективы общего будущего.
Обыденные пейзажи и события наполнены особым смыслом – для нас, а не для других. Дом – это место, где всё хорошо знакомо и привычно, где нас признают, как бы далеко мы ни забрели. Вот настоящая Европа, наша бесценная и незаменимая цивилизация.

2. Лже-Европа нам угрожает.
Европе во всем ее богатстве и величии угрожает ложная идея Европы. Эта псевдо-Европа мнит себя венцом нашей цивилизации, тогда как на самом деле намерена лишить нас дома. Она ссылается на искажения истинных достоинств настоящей Европы, но сама не видит собственных пороков. Самодовольно торгуя однобокими карикатурами на нашу историю, псевдо-Европа имеет устойчивое предубеждение относительно нашего прошлого. Ее поборники являются добровольными сиротами и считают, что быть бездомным сиротой – это замечательное достижение. Таким образом, лже-Европа превозносит себя как предтечу универсального сообщества, хотя это будет совсем не «универсальное сообщество».

3. Лже-Европа утопична и деспотична.
Лже-Европа рефлексивно подавляет любое несогласие. Разумеется, это делается во имя свободы и толерантности
Хозяева псевдо-Европы очарованы ложной идеей «неизбежного прогресса». Они верят, что история на их стороне, и эта вера делает их высокомерными и надменными, не видящими дефектов создаваемого ими мира, где не будет ни национальностей, ни культур. Более того, они не знают, где источник человеческой морали и нравственности, которую, как и мы, очень ценят. Они игнорируют христианские корни Европы и даже отрекаются от них. В то же время изо всех сил стараются не обидеть мусульман, которые, как они надеются, с радостью воспримут их секулярные, «мультикультурные»[1] взгляды. Погрязшая в предрассудках, предубеждениях и невежестве, ослепленная тщеславным, самодовольным виденьем утопического будущего, лже-Европа рефлексивно подавляет любое несогласие. Разумеется, это делается во имя свободы и толерантности.
Collapse )